Перевод: Александр Гинько
В маленьком районе к западу от Вашингтон-сквер улицы буквально сходят с ума и разбиваются на небольшие полосы, попросту именуемые проулками. Эти проулки располагаются под причудливыми углами с очень странными изгибами. Одна улица здесь даже раз или два пересекает саму себя. И в этом хитросплетении улиц один художник когда-то смог отыскать выгодную особенность. Он предположил, что если сборщик из магазина со счетами за краски, бумагу и холсты пойдет по этой улице, то в какой-то момент он непременно встретит себя самого, возвращающегося без единого уплаченного цента!
С тех пор в старенький квартал Гринвич-Виллидж постепенно начали стекаться люди искусства в поисках окон, выходящих на север, фронтонов домов 18-го века, голландских мансард и низкой арендной платы. Постепенно они начали перевозить с Шестой авеню свои оловянные кружки и жаровни и в итоге образовали своеобразную «общину».
Под самой крышей невысокого трехэтажного кирпичного дома расположилась студия Сью и Джонси. Джонси – это уменьшительное от Джоанны. Одна из штата Мэн, вторая – из Калифорнии. Они познакомились за комплексным обедом в Delmonico’s, что на Восьмой улице, и обнаруженного сходства вкусов в отношении искусства, салата из листьев цикория и широких рукавов, стянутых у запястья, оказалось достаточно, чтобы разделить одно жилье на двоих.
Это было в мае. А в ноябре промозглый невидимый незнакомец, именуемый докторами Пневмонией, подкрался к общине и стал то тут, то там касаться ее обитателей своими ледяными пальцами. В восточной части города этот душегуб чувствовал себя более вальяжно и собирал своих жертв горстями, тогда как лабиринт узеньких и замшелых проулков давался ему с куда большим трудом.
Господина Пневмонию вряд ли можно было назвать благородным пожилым джентльменом. Миниатюрная девушка со здоровьем, ослабленным калифорнийскими бризами – отнюдь не самый достойный соперник для безжалостного задыхающегося старикашки. Но мимо Джонси он пройти не смог. И вот теперь она лежит почти недвижимо на своей крашеной железной кровати, глядя сквозь узкие оконные рамы на стену соседнего кирпичного дома.
Как-то утром доктор вызвал Сью на лестничную площадку одним движением густых седых бровей.
«Её шансы не выше одного к десяти, – проговорил он, встряхивая градусник. – И этот единственный шанс – в желании жить. Люди в ее положении обычно выстраиваются в очередь к гробовщику, тем самым выставляя всю фармакопею в дурном свете. Ваша подруга убедила себя в том, что ей не выкарабкаться. У нее есть мечта?»
«Она… Она хочет однажды написать Неаполитанский залив», – ответила Сью.
«Залив написать? Какой вздор! Я спрашиваю о том, что ее действительно волнует. Может, мужчина какой-нибудь…»
«Мужчина? – голос Сью прозвучал резко, точно варган. – Какой-нибудь мужчина… Нет, доктор, не думаю».
«Что ж, очень жаль, – вздохнул он. – Я сделаю всё, что в моих силах. Но всякий раз, когда пациенты начинают считать экипажи в собственной похоронной процессии, целебные свойства лекарств снижаются вдвое. Если вам удастся вытянуть из нее хоть один вопрос о том, какие рукава пальто будут в моде этой зимой, уверяю, ее шансы удвоятся».
После ухода доктора Сью закрылась в мастерской и зарыдала, превратив в результате японскую салфетку во влажную бесформенную массу. Успокоившись, она захватила свою доску и с важным видом направилась в комнату Джонси, насвистывая рэгтайм.
Джонси лежала под одеялом, немного подрагивая, лицо ее было направлено в сторону окна. Сью перестала свистеть, подумав, что она спит.
Установив доску, она принялась набрасывать пером иллюстрацию к рассказу из журнала. Начинающие художники вынуждены пробивать себе дорогу к Искусству, иллюстрируя творения начинающих писателей, в свою очередь пробивающихся к Литературе.
Отрисовывая пару изящных брюк и монокль главного героя рассказа – ковбоя из Айдахо, Сью услышала еле различимый повторяющийся звук. Она быстро подошла к кровати.
Глаза Джонси были широко раскрыты. Она смотрела в окно и считала – считала в обратном порядке.
«Двенадцать, – тихо проговорила она, – одиннадцать, десять, – затем продолжила: – девять, восемь, семь», – почти непрерывно.
Сью с интересом посмотрела в окно. Что там можно было считать? Взору ее предстал мрачный пустынный двор и голая стена соседнего дома на расстоянии футов двадцати. И старый-престарый плющ, корявый и прогнивший до корней, взобравшийся до середины стены. Прохладное дыхание осени не пощадило листьев растения, но своими почти голыми стеблями оно из последних сил цеплялось за полуразрушенные кирпичи здания.
«Что с тобой, дорогая?» – спросила Сью.
«Шесть, – продолжила счет Джонси почти шёпотом. – Теперь они опадают быстрее. Еще три дня назад их была почти сотня. Голова разболится, пока все сосчитаешь. Но сейчас стало легче. Вот еще один улетел. Осталось всего пять».
«Пять чего, дорогая? Скажи своей Сьюди».
«Листьев. На плюще. Когда упадет последний, я тоже должна буду уйти. Я уже дня три знаю про это. Разве доктор тебе не сказал?»
«Никогда не слышала подобной чепухи, – фыркнула Сью с показным безразличием. – Какое отношение листья плюща имеют к твоему выздоровлению? Тебе же так нравилась эта лоза, негодная ты девчонка! Не будь глупышкой. Сегодня утром доктор сказал, что твои шансы на скорейшее выздоровление равняются – как же он точно сказал? – десять к одному! У нас почти такие же шансы в Нью-Йорке, когда мы ездим на машинах по дорогам или прогуливаемся мимо новых зданий. Выпей немного бульона и дай Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла продать его и купить портвейна для своей бедной девочки и немного свиных отбивных для себя прожорливой».
«Тебе больше не стоит покупать вино, – сказала Джонси, не отрывая глаз от окна. – Вот и еще один упал. Нет, я больше не хочу бульона. Их осталось всего четыре. Я хочу, чтобы последний упал еще дотемна. И тогда я тоже уйду».
«Джонси, милая, – застонала Сью, склонившись над ней. – Пообещай мне не открывать глаза и не смотреть в окно, пока я не закончу. Мне нужно успеть до завтра. Просто мне нужен свет, иначе бы я опустила шторы».
«А ты не можешь рисовать в другой комнате?» – спросила Джонси равнодушно.
«Я бы предпочла побыть с тобой рядом, – ответила Сью. – К тому же, я не хочу, чтобы ты продолжала смотреть на эти дурацкие листья».
«Скажи мне, когда закончишь, – произнесла Джонси, закрыв глаза – бледная и неподвижная, как опрокинутая статуя, – потому что мне не терпится увидеть, как упадет последний. Я уже устала ждать. Устала думать. Мне хочется всё отпустить и уплыть подобно одному из этих бедных уставших листьев».
«Постарайся уснуть, – ответила Сью. – Я пойду позову Бермана, чтобы он попозировал мне в качестве золотоискателя. Я всего на минутку. Не двигайся, пока я не вернусь».
Старый Берман был художником, жившим этажом ниже. Ему было за шестьдесят, вьющаяся борода его напоминала статую Моисея работы Микеланджело, с головой сатира и туловищем беса. Берман не добился успеха в искусстве. Сорок лет он занимался живописью, но даже на шаг не приблизился к воображаемому идеалу. Его никогда не покидало ощущение предвестия шедевра, но приступить к его реализации ему пока не удалось. Вот уже несколько лет он зарабатывал на жизнь мазней для рекламы и коммерции. Также он не гнушался позировать в качестве модели молодым художникам общины, которым не по карману было нанимать профессионалов. Он употреблял джин без меры и продолжал вести толки о своем грядущем шедевре. В остальном же он был противным маленьким старикашкой, злобно высмеивающим любые проявления деликатности в других. Себя же он считал эдаким мастифом, охраняющим покой двух молодых художниц, проживающих этажом выше.
Сью застала Бермана, пахнущего ароматом ягод можжевельника в своей тускло освещенной берлоге. В углу мирно спал пустой холст на мольберте, вот уже двадцать пять лет ожидающий первого штриха будущего шедевра. Она поведала ему о наваждении Джонси и о своих опасениях по поводу того, что она, легкая и хрупкая, как тот лист, и правда безвольно уплывет, когда почувствует, что силы оставляют ее.
Старый Берман с красными и влажными глазами поспешил громко выразить свое презрение в адрес этих дурацких фантазий.
«Что? – вскричал он. – Неужели есть люди, думающие, что их никчемная жизнь зависит от листьев на дурацком плюще? Никогда такого не слышал! Нет, я не собираюсь позировать для такой непроходимой тупицы! Как ты позволила таким глупым мыслям поселиться в ее голове? Ах, бедная маленькая мисс Йонси».
«Она очень слаба и больна, – сказала Сью, – а лихорадка породила в ее больном воображении такие странные фантазии. Ну, хорошо, мистер Берман, не хотите позировать, не надо. Но знайте, что я вас считаю старым отвратительным пустобрехом».
«Ты как все женщины! – бросил он. – Кто сказал, что я не буду позировать? Давай, веди меня. Я уже битых полчаса пытаюсь сказать, что готов позировать! Боже! Это совсем не то место, где должна лежать бедная больная мисс Йонси. Однажды я напишу шедевр и мы все уедем отсюда. Боже! Так и будет».
Когда они поднялись, Джонси уже спала. Сью опустила шторы до подоконника и жестом показала Берману на соседнюю комнату. Там они, не сговариваясь, с опаской посмотрели в окно на старый плющ. Затем на мгновение их взгляды сошлись. За окном шел проливной дождь со снегом. Берман в своей старой голубой рубашке принял позу золотоискателя на перевернутом котелке, изображающем камень.
Пробудившись на следующее утро после короткого сна, Сью застала Джонси смотрящей тусклым взглядом широко раскрытых глаз на опущенную зеленую штору.
«Подними ее, я хочу посмотреть», – сказала она шепотом.
Сью неохотно повиновалась.
О, диво! После проливного дождя и сильнейших порывов ветра, не утихавших всю ночь, напротив кирпичной стены по-прежнему виднелся одинокий лист плюща. Последний лист. Темно-зеленый у стебля, с зубчатыми краями, пожелтевшими и почти увядшими, он отважно держался за ветку на высоте двадцати футов над землей.
«Вот и последний, – проговорила Джонси. – Я думала, что за ночь он упадет. Я слышала ветер. Сегодня он отлетит, и в то же мгновение я умру».
«Дорогая моя, – перебила ее Сью, склонившись усталым лицом к подушке. – Если не хочешь думать о себе, подумай обо мне. Что я буду делать?»
Но Джонси не ответила. Нет ничего более одинокого в мире, чем душа на пороге своего таинственного дальнего путешествия. Казалось, что навязчивые фантазии всё сильнее овладевают ее сознанием одновременно с рвущимися один за одним узелками, связывающими ее с дружбой и всем миром.
День тянулся очень долго, и даже в сумерках был отчетливо заметен последний лист плюща, отчаянно цепляющийся за ветку. Ближе к ночи вновь разгулялся промозглый северный ветер, а дождь с прежней силой забарабанил в окна, стекая по низким голландским карнизам.
Когда стало светать, Джонси вновь настойчиво потребовала поднять шторы. Лист плюща оставался на своем прежнем месте.
Джонси долго лежала, глядя на него. Затем она позвала Сью, помешивающую куриный бульон на газовой плите.
«Я была плохой девочкой, Сьюди, – сказала она. – Что-то нарочно задержало этот лист, чтобы показать мне, какой жестокой я была. Желать собственной смерти – грех. Можешь принести мне немного бульона, молока с каплей портвейна и… Нет, лучше дай мне зеркальце и подними подушки, я хочу сесть и посмотреть, как ты готовишь».
Еще через час она сказала: «Сьюди, однажды я хочу написать Неаполитанский залив».
Днем пришел доктор, а когда он уходил, Сью нашла предлог, чтобы выйти с ним на лестничную площадку.
«Шансы сравнялись, – сказал он, взяв худощавую дрожащую руку девушки. – Теперь ей нужен уход, и вы победите. А мне пора к еще одному больному этажом ниже. Его имя Берман – полагаю, какой-то художник. Тоже пневмония. Он очень стар и слаб, а приступ очень сильный. Надежды нет. Сегодня мы перевезем его в госпиталь, там ему будет удобнее».
На следующий день доктор еще больше обнадежил Сью, сказав: «Кризис миновал. Вы победили. Теперь только уход и питание, более ничего».
Днем Сью присела у постели Джонси, занятой вязанием голубого, никуда не годного наплечного шарфа, одной рукой обняв ее вместе с подушками.
«Мне нужно тебе кое-что сказать, мышонок, – начала она. – Сегодня мистер Берман скончался в госпитале от пневмонии. Болезнь скосила его всего за два дня. Позавчера утром дворник обнаружил его без сил в своей комнате этажом ниже. Его ботинки и одежда были насквозь мокрыми и холодными, точно лед. Врачи даже представить не могли, где он провел ту жуткую ночь. Но потом они нашли включенный фонарик, лестницу, разбросанные кисти и палитру с зеленой и желтой красками… Посмотри на последний лист в окне, дорогая. Ты не задумывалась, почему он никогда не развевался на ветру? Милая моя, это и есть шедевр Бермана – он написал его в ту ночь, когда упал последний лист».